Том 5. Стихотворения 1923 - Страница 12


К оглавлению

12

[1923]

Авиачастушки


И ласточка и курица
на полеты хмурятся.
Как людьё поразлетится,
не догнать его и птице.


Был
        летун
     один Илья —
да и то
     в ненастье ж.
Всякий день летаю я.
Небо —
     двери настежь!
Крылья сделаны гусю.
Гусь —
     взлетит до крыши.
Я не гусь,
     а мчусь вовсю
всякой крыши выше.


Паровоз,
     что та́чьца:
еле
      в рельсах
          тащится.
Мне ж
     любые дали — чушь:
в две минуты долечу ж!


Летчик!
     Эй!
           Вовсю гляди ты!
За тобой
     следят бандиты.
— Ну их
     к черту лешему,
не догнать нас пешему!


Саранча
     посевы жрет,
полсела набила в рот.
Серой
     эту
            саранчу
с самолета
     окачу.


Над лесами жар и зной,
жрет пожар их желтизной
А пилот над этим адом
льет водищу водопадом.


Нынче видели комету,
а хвоста у ней и нету.
Самолет задела малость,
вся хвостина оборвалась.


Прождала я
        цело лето
желдорожного билета:
кто же
           грош
     на Фоккер внес —
утирает
     птицам
          нос.


Плачут горько клоп да вошь, —
человека не найдешь.
На воздушном на пути
их
     и тифу не найти.

[1923]

Авиадни


Эти дни
    пропеллеры пели.
Раструбите и в прозу
         и в песенный лад!
В эти дни
    не на словах,
            на деле —
пролетарий стал крылат.
Только что
    прогудело приказом
по рядам
    рабочих рот:
— Пролетарий,
              довольно
              пялиться наземь!
Пролетарий —
             на самолет! —
А уже
          у глаз
       чуть не рвутся швы.
Глазеют,
    забыв про сны и дрёмы, —
это
      «Московский большевик»
взлетает
    над аэродромом.
Больше,
    шире лётонедели.
Воспевай их,
           песенный лад.
В эти дни
    не на словах —
           на деле
пролетарий стал крылат.

[1923]

Нордерней


Дыра дырой,
          ни хорошая, ни дрянная —
немецкий курорт,
         живу в Нордернее.
Небо
         то луч,
        то чайку роняет.
Море
         блестящей, чем ручка дверная.
Полон рот
красот природ:
то волны
    приливом
         полберега выроют,
то краб,
    то дельфинье выплеснет тельце,
то примусом волны фосфоресцируют,
то в море
    закат
              киселем раскиселится.
Тоска!..
Хоть бы,
    что ли,
         громовий раскат.
Я жду не дождусь
         и не в силах дождаться,
но верую в ярую,
         верую в скорую.
И чудится:
    из-за островочка
            кронштадтцы
уже выплывают
               и целят «Авророю».
Но море в терпеньи,
         и буре не вывести.
Волну
          и не гладят ветровы пальчики.
По пляжу
    впластались в песок
                и в ленивости
купальщицы млеют,
         млеют купальщики.
И видится:
    буря вздымается с дюны.
«Купальщики,
            жиром набитые бочки,
спасайтесь!
    Покроет,
         измелет
            и сдунет.
Песчинки — пули,
         песок — пулеметчики».
Но пляж
    буржуйкам
         ласкает подошвы.
Но ветер,
    песок
         в ладу с грудастыми.
С улыбкой:
        — как всё в Германии дешево! —
валютчики
       греют катары и астмы.
Но это ж,
    наверно,
         красные роты.
Шаганья знакомая разноголосица.
Сейчас на табльдотчиков,
            сейчас на табльдоты
накинутся,
    врежутся,
         ринутся,
                бросятся.
Но обер
    на барыню
         косится рабьи:
фашистский
        на барыньке
              знак муссолинится.
Сося
          и вгрызаясь в щупальцы крабьи,
глядят,
    как в море
         закатище вклинится.
Чье сердце
       октябрьскими бурями вымыто,
тому ни закат,
             ни моря рёволицые,
тому ничего,
          ни красот,
             ни климатов,
не надо —
    кроме тебя,
         Революция! Нордерней, 4 августа

[1923]

Москва — Кенигсберг


Проезжие — прохожих реже.
Еще храпит Москва деляг.
Тверскую жрет,
            Тверскую режет
сорокасильный «Каделяк».
Обмахнуло
     радиатор
         горизонта веером.
12